... Обойдя тесным, обледенелым и
грязным двором, служившим для всех жильцов естественной помойной ямой, они
спустились вниз, в подвал, прошли в темноте общим коридором, отыскали
ощупью свою дверь и отворили ее.
Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. Оба мальчугана давно
успели привыкнуть и к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к
мокрым отрепкам, сушившимся на протянутой через комнату веревке, и к этому
ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс -
настоящему запаху нищеты. Но сегодня, после всего, что они видели на
улице, после этого праздничного ликования, которое они чувствовали
повсюду, их маленькие детские сердца сжались от острого, недетского
страдания. В углу, на грязной широкой постели, лежала девочка лет семи; ее
лицо горело, дыхание было коротко и затруднительно, широко раскрытые
блестящие глаза смотрели пристально и бесцельно. Рядом с постелью, в
люльке, привешенной к потолку, кричал, морщась, надрываясь и захлебываясь,
грудной ребенок. Высокая, худая женщина, с изможденным, усталым, точно
почерневшим от горя лицом, стояла на коленях около больной девочки,
поправляя ей подушку и в то же время не забывая подталкивать локтем
качающуюся колыбель. Когда мальчики вошли и следом за ними стремительно
ворвались в подвал белые клубы морозного воздуха, женщина обернула назад
свое встревоженное лицо.
- Ну? Что же? - спросила она отрывисто и нетерпеливо.
Мальчики молчали. Только Гриша шумно вытер нос рукавом своего пальто,
переделанного из старого ватного халата.
- Отнесли вы письмо?.. Гриша, я тебя спрашиваю, отдал ты письмо?
- Отдал, - сиплым от мороза голосом ответил Гриша,
- Ну, и что же? Что ты ему сказал?
- Да все, как ты учила. Вот, говорю, от Мерцалова письмо, от вашего
бывшего управляющего. А он нас обругал: "Убирайтесь вы, говорит, отсюда...
Сволочи вы..."
- Да кто же это? Кто же с вами разговаривал?.. Говори толком, Гриша!
- Швейцар разговаривал... Кто же еще? Я ему говорю: "Возьмите,
дяденька, письмо, передайте, а я здесь внизу ответа подожду"...